Петр I прорубил окно в Европу и вывез в Россию идеи европейской цивилизации, поразившие его своими формами материального воплощения. Это были одновременно импорт умозрительной конструкции и импорт материальных ценностей, идеи и формы. Европа, особенно Голландия, стала для российского императора и прожектера воплощением новых сущностей, о которых до того было читано им лишь в книгах.

megastructure


Когда на заре перестройки первые иностранные молодые художники приезжали в Москву и с восхищением рассказывали своим московским коллегам, какая замечательная в Москве архитектура, их слушали с большим скепсисом. Тогда казалось, что там, за горизонтом, за железным занавесом, куда проникали только смелые мечты на лекциях по истории архитектуры находится архитектурный рай, а тут… Из опыта тех лет в столице прижились словечки «little sugar bit» - уменьшительно-ласкательное определение московских сталинских высоток; «фаянсовое счастье» - оно же московское метро. И хотя стипендиаты берлинской Brotfabrik и студенты всевозможных Kunsthochschule кропотливо работали в «новых районах» (Бибирево, Бутово, Медведково) над своими визуальными проектами, воспоминания детства, проведенного в многоэтажках с видом на дом, такой же, как тот, в котором живешь, не давали уловить прелесть этих исканий. Из опытов середины 1990-х мне запомнился проект, показанный все в той же галерее Brotfabrik в Берлине, где план московского микрорайона был выложен из сахара. Почему? Наверное, зима, снег, морозы, осеняющие и очищающие все, обостряющие зрение вкупе с другими чувствами.

С тех пор в Москву продолжают приезжать художники и архитекторы, фотографы, чтобы прикоснуться к воплощенной утопической идее нового мира. Воспетые в комедии «С легким паром» микрорайоны Новых Черемушек обрели свою историческую патину, их восприятие обогатилось оттенками ностальгии и созерцательности, так что и российский зритель смотрит на ту «типовую» застройку уже совсем по-другому.
Сегодня эти районы рекламируются риэлторами как «оазисы сложившейся инфраструктуры»; заросшие самыми неприхотливыми и устойчивыми к городской среде деревьями промежутки между коробками домов стали называться экологически чистой зеленой зоной; дворы, напичканные машинами, теперь зовутся «благоустроенными территориями»; магистрали, отделяющие промзону от жилых кварталов, гордо носят звание очередных транспортных колец столицы…

Постепенно чистое пространство рассчитанных в архитектурных бюро конструктивных блоков спальных кварталов руинизируется, и в этом своем новом качестве оно приятно российскому глазу, воспитанному в сентиментальном духе. Происходящее разрушение строгости новых архитектурных канонов 1960-х – 1970-х синонимично их общественному признанию. Сегодня в Москве уже сделаны фотографические проекты (Алексея Кузьмичева, Александра Русова, Александра Слюсарева – я намеренно перечисляю, начиная с младшего поколения фотографов к имени мэтра, чтобы подчеркнуть заразительность нового ракурса видения, нового отношения к той среде, от которой и из которой так долго стремились вырваться, абстрагироваться), воспевающие меланхолическую поэтику Черемушек, Медведково и Косино. Для авторов из Москвы важно, чтобы эта архитектурная среда стала обжитой, и тогда ее, серую и типовую, но стареющую и очеловеченную, можно полюбить.

Другой взгляд у фотографа, выросшего в гуманном и чистом голландском пространстве, и ставшего теперь москвичом, у Би Флауэрс (Bee Flowers). После недавно прошедшей в Московском музее современного искусства выставки «Европейский неоконструктивизм» стало ясно, что отношение Би Флауэрс к московскому пейзажу сродни тому почтительному диалогу с русским конструктивизмом (всяким, и архитектурным, и теоретическим, хорошо переведенным и едва узнаваемым в пересказе), который ведут современные художники по всему миру. Би Флауэрс приехал в Москву, чтобы прикоснуться идее. Взращенной здесь в чистоте формы. Для фотографической истории о новых-старых кварталах он выбирает зиму – когда монохромность пейзажа не отвлекает от мегаструктур, воплощенных мегаидей для мегаполиса, позволяющих упаковать многие тысячи его жителей в компактную по площади форму проживания.


Путешествие художника Би Флауэрс Москвы напоминает – перверсивно – поездку Петра I: в Москву голландец идет за воплощенной идеей «нового мира», который, как бы к нему и к форме его реализации ни относились, был здесь все-таки построен.

Би Флауэрс в исследовании архитектурных мегаструктур «идеальных» районов Москвы идет по пути объективности, возникающей в многозначности, выстроенности из различных мнений: три взгляда, три разных оптики, три фотографических стиля. Фотограф создает эффект постепенного приближения, вживания, проникновения внутрь среды. Первая часть проекта – прекрасная архитектурная фотография, которая сделал бы честь любому ученику школы типологической архитектурной фотографии (от Германии до Японии); вторая часть – фрагменты среды, опыт деконструкции целого с точки зрения идущего-живущего-проходящего мимо наблюдателя. Эта часть проекта по резкости и оптической точности воплощает «полноту вчувствования в реальность посредством зрения» – является некоей идеальной серединой трехчастной конструкции, балансом между объектом (внешним) и его перцептивным воспроизведением (внутренним).

Третья часть, несмотря на то, что сделана ее фотография с точки зрения путешественника, проезжающего сквозь районы на автобусе, самая субъективная и чувственная: запотевшие и грязные стекла автобусов, сумерки, переходящие в ночь, огни города и дымы ТЭЦ… Эстетическое осмысление этих объектов, ТЭЦ и транспортных развязок, бесконечных перспектив однообразных домов, началось в кинематографе Москвы несколько лет назад (фильм Т. Данильянц «Ю», 2000), в восточно-европейском кинематографе и фотографии – примерно в то же время: фильм «Дивчятко», Словакия, 2001; выставка фотографий «Автострада» А. Хайека, Словения, 2001; серия «Путь» Л. Нимцовой, Словакия-Чехия, 2000-2002. В Москве об этой реальности города законченного проекта, выдержанного в эстетике, балансирующей между историческим пикториальным и современным объективистским воспроизведением, до выставки Би Флауэрс еще не было.

В пикториальной третьей части проекта Би Флауэрса город становится поэтизированной субстанцией, метафорически расширяющей пространство зрителя вовне, создающей мягкий обволакивающий кокон между жесткостью идейных мегаструктур и личностью зрителя. Художник не идет по пути прямого укрупнения детали. Это не blow up – приближающий и расщепляющий целое на частности, – но приближение, родственное персонализации и субъективизации; третья часть проекта напоминает процесс личного освоения (отличающегося от современного консьюмеризма, поскольку объект – «идеальная / идейная (социалистическая) архитектурная мегаструктура» – превосходит масштаб человеческого, внутри которого объект может быть приватизирован).

Би Флауэрс, задавая «Мегаструктурой» новый взгляд на привычное (и от того неотрефлектированное) пространство московской среды, формулирует вопрос переосмысления истории. То, что воспринимается московским зрителем как история оцененная («Черемушки ужасны, бетонные коробки Медведково и etc. еще хуже»), на поверку – лишь субъективистский миф, несоразмеримый с масштабностью идеи, положенной в основание этого типового строительства. Миф и наука, взгляд изнутри во времени и взгляд, охватывающий исторический период, постфактум - вот полюса, между которыми возникает напряжение интриги выставки.

В кирпичном чреве кита на холодном ветру как простыни вздыхают орясины фотографий Би Флауэрс. Руины архитектурного музея вместили в себя три части «Megastructures» голландского художника о Москве.